Тринадцать полнолуний, стр. 69

Глава 14

Это был даже не сон, а скорее, видение. Все чувства и ощущения были настолько чёткими и явными, что было совершенно очевидно, не верить в действительность происходящего просто глупо. Мир, в котором оказался Генри, переливался всеми мыслимыми и немыслимыми цветами. Чудный луг с густой, высокой травой был усыпан невероятным количеством цветов, которые ни цветом, ни формой не повторяли друг друга. Дышать было так легко, как будто, не только лёгкие, но и всё тело впитывают в себя волшебный аромат. Лазурный небосвод был освещён невидимым источником света. Казалось, будь он внизу, в него можно было окунуться и испытать чудную, необыкновенную лёгкость, раствориться в нём. Генри казалось, его тело, словно разделилось на несколько частей, потому что он одновременно мог чувствовать, слышать, видеть и ощущать запахи. Он словно распался на молекулы и растворился в запахе, свете, цвете и воздухе, мог безошибочно указать, какой аромат источает каждый цветок. Сладостная нега окутала его, подарив такие чудесные чувства, которые в жизни он ещё никогда не испытывал. «Если искать определение счастья, то вот оно. Вот бы остаться тут подольше, что бы насладиться этим волшебным, неземным чувством покоя».

Подумал Генри, зажмурился, вдыхая воздух.

Он стоял спиной к западу, хотя здесь география не имела никакого значения. Вот именно оттуда, со спины и появилось матовое облачко, которое он сразу заметил. Где-то, в глубине души, возникло чувство, именно ради этого он появился здесь, в этом мире, полным волшебства и таинства. По мере приближения, клубясь и переливаясь матово-серебристым светом, облако стало медленно таять, принимая очертания человеческой фигуры. Чем ближе оно приближалось к Генри, тем становилось очевиднее — это хрупкая, очень красивая женщина. Она, каким-то невероятным образом, не касаясь земли, не шла, а плыла по воздуху. «Боже мой! Кто это?! Как она обворожительна!» у Генри перехватило дыхание и он был прав. Все художники, скульпторы, поэты и писатели, собравшись вместе, не смогли бы даже на десятую, тысячную долю описать красоту, нежность, изящество женщины, которая приближалась к застывшему в изумлении Генри. Белокурые волосы волнистыми локонами обрамляли её утончённое лицо, на котором, словно освещённые изнутри, лучились радужным светом нежно-голубые глаза, в которых можно было раствориться без остатка, утонуть, смотрели, казалось, прямо в душу Генри. Матово-бежевая, похожая на новорожденный коралл кожа не имела ни одного изъяна и источала чудный аромат свежести. Изящный, грациозный стан этой восхитительной женщины-девушки, ибо её возраст точно определить было невозможно (на вид от 18–20 до миллионов, оставивших какой-то еле уловимый отпечаток в её глазах) сводил Генри с ума. «Боже мой! Вот она, моя любовь, страсть и жизнь!» подумал Генри. Он почувствовал головокружение от захлестнувшей его необычной, невероятной, незнакомой до сих пор, сладостной неги.

Девушка, тем временем, подошла ближе и грациозно приподняла левую руку, словно приветствуя Генри. Улыбнулась лучистой, обворожительной улыбкой, обнажив ровные, белоснежные зубки, цвета созревшего жемчуга. Постояла мгновенье, будто давала Генри насладиться её ослепительной красотой, потом стала медленно поворачиваться вокруг себя. Её платье из тончайшей, чуть прозрачной ткани похожей на нежный шёлк, мягко касаясь травы, не вызывало ни малейшего волнения зелёных стебельков. Оно проходило сквозь каждую травинку, не разрушая её.

Девушка развернулась лицом к Генри и ужас, животный страх сковал нашего героя, сжав своей ледяной, колючей рукой сердце. Вместо восхитительной, юной прелестницы перед Генри появилась чудовищно-отвратительная старуха. Пахнуло сыростью, тленом и смрадом. Описать эту уродливую особу было также невозможно, как и чудную красоту той, которую сменила эта жуткая, разлагающаяся человекоподобная развалина. Серо-чёрные лохмотья её балахона развевались, хотя не было даже малейшего намёка на поветрие. Её мутные, почти чёрные глаза, подёрнувшиеся смертельной пеленой, скорее, даже не глаза, а полупустые глазницы, затягивали, вынимая душу, словно болотная трясина. Генри покрылся холодной испариной, не в состоянии сдвинуться с места. Если бы он мог, то побежал бы прочь, не оглядываясь. Ноги, сделавшиеся ватными и не послушными, отказали своему хозяину. Он хотел зажмуриться, но веки, будто держал кто-то, чтобы он смотрел и смотрел на это ужасающее зрелище. Старуха хищно улыбнулась, обнажив разлагающиеся дёсны с чёрными остатками-пеньками сгнивших зубов, больше напоминавших звериные клыки. Пристально посмотрела глазницами на Генри и развернулась на месте вокруг себя.

Перед Генри снова стояла та прекрасная девушка. Теперь её волосы, золотисто-солнечного цвета, были собраны в высокую причёску, а нежное шёлковое платье сменилось на бархатистое, цвета спелой вишни. В руках она держала золотую чашу, на которой древним, незнакомым шрифтом была выгравирована какая-то надпись. Генри присмотрелся, стараясь разобрать, что там написано. Девушка, заметив его взгляд, улыбнулась своей лучезарной улыбкой и сказала. Нет, она не открывала рта, не говорила вслух, а просто её слова прозвучали в голове Генри.

— «Чаша смерти сладка, но только глупец прикасается к ней при жизни,» — вот что гласит эта надпись.

Генри не удивился этому телепатическому способу общения. Он прекрасно понимал, что находится в странном, волшебном мире, в котором разговор может быть только на этом уровне. Он даже не успел осмыслить услышанное, как чаша из рук девушки непостижимым образом исчезла, словно растворилась в воздухе. Девушка опять изменилась, она осталась той же, но цвет глаз, причёска и платье, невероятно быстро, мгновенно стали другими. Теперь глаза были яркозелёного цвета, волосы стали рыжими в тон жёлто-розового платья из, похожей на тонкий батист, полупрозрачной ткани.

— Генри, я — Смерть. Моё имя в земной транскрипции звучит так — Акзольда.

Генри в ужасе отшатнулся от неё и подумал: «О, господи, смерть! Моя смерть!»

— Я знала, что мои слова приведут тебя в смятение и испуг. Нет, я не твоя смерть, не сейчас. Я смерть всех тех, кто жил, жив и будет жить. Твоя тоже, но только тогда, когда придёт положенное время, а сейчас ещё слишком рано. Просто сегодня мы должны были встретиться, чтобы ты получил ответы на свои вопросы. Ты слишком много думал обо мне и видел мои приходы, но пришёл к ошибочным выводам. Они нарисовали меня в твоём воображение жестокой и коварной, которая приходит не вовремя, слишком рано. Поэтому назрела необходимость в нашей сегодняшней встрече.

«Но как же так? Почему она в человеческом обличии? — подумал Генри, хотя совершенно не мог себе представить, как должна выглядеть смерть всех живших и живущих. — Странно, она столь прекрасна, очаровательна сейчас с прекрасным, необычным именем Акзольда. Но кем же была та ужасная и отвратительная старуха?». Мысли Генри вытраивались по порядку, он не заметил, как произнёс вслух её имя.

— Это тоже была я. У меня множество видов и обличий, так же как имён. Но имя «Акзольда» только для тебя. Генри не удивляло что она читает его мысли, но свой вопрос он постарался сказать вслух, чувствуя, как шевелятся его губы.

— Чем я удостоился такой чести видеть и говорить с вами?

— Я разговариваю со всеми, меня знают все. Каждый встречается со мной в определённый момент и сколько существует мир, я делаю одну и туже работу.

Когда истекает земной срок жизни, я провожаю душу на отдых и покой до следующего раза, который может прийти через много-много лет, и его приход известен только тем, кто очень тщательно следит за этим. Со мной можно поговорить и если доводы будут весомыми, постараться убедить в том, что человек ещё не всё выполнил в земной жизни. Он не хочет уходить, расставаться с биологическим телом, чтобы исправить свои ошибки и доделать незавершённые дела. Я так же слышу отчаянный призыв, когда человек уже не видит смысла продолжать жить, его отчаяние затмевает разум или от физической боли в тяжёлых болезнях или от боли души, он опустошён, измучен, раздавлен жизненными обстоятельствами. Он призывает меня, умоляет не медлить с приходом и я иду на его зов.

×