Цепная лисица (СИ), стр. 53

Опустившись на корточки, я касаюсь прутьев пальцами и тут же отдергиваю руку, обжегшись холодом. На подушечках пальцев выступают тёмные пятна, точно я подхватила проказу. “Как должно быть ему холодно”, — с жалостью думаю я, внимательнее вглядываясь в котёнка. Меховой помпон с потухшими, безразличными к жизни глазами, а за ними — непроглядная тьма первородного хаоса, ледяная пустыня без конца и начала.

— Луи, — зову. И вдруг в памяти будто вспыхивает свеча, освещая забытое. Прежде, чем успеваю произнести догадку вслух, котёнок открывает пасть:

— Молчи, молчи же, сбежавшее дитя, — шепчет хор голосов. Зыбкий, гулкий, он доносится зловещим эхом из распахнутой чёрной глотки Луи, точно внутри его мохнатого живота поселилась свора демонов. — Молчи. Мы говорим только с теми, с кем сами пожелаем. Трёхглазый ворон подавится своей мечтой, ему не дано обуздать хаос. Нет такой клетки, что удержит стихию.

Луи смотрит на меня пустыми глазами, его окружает аура смерти — стылая, мёртвая, пробуждающая в душе первобытный ужас. Только отчего-то я знаю — бежать бесполезно.

— Что, что говорит вам? — возбуждённо спрашивает оратор. — Обо мне? Что говорит? О будущем? Мне нужно знать! Скажи же!

Кажется, кроме меня никто не слышит голоса Тени. Мертвецы безразлично пялятся кто в стены, кто в пол. Оратор взволнованно ожидает ответа.

— Глупец! Возомнил, что ему чужды сомнения живых, — шипит из клетки Луи, — решил, что куцая его душонка выстоит под взглядом Матери Ша. Но он слаб. Слабость его походит на хрупкую кость старика. На сыпучий обрыв. На трухлявую дамбу. Не знает, глупец, не чует своей немощи, не понимает где искать свою слабость, как изловить не ведает… Трёхглазый ворон сгинет, — гулко смеются тени. — Мы, наконец-то, слышим Мать. Она велела нам подождать. Грядёт пир из многохвостых душ. Ты приведёшь нас к нему. Жди. Жди, как велела Мать.

— Что оно говорит? — визжит трёхглазый и трясёт меня за плечо. Даже если бы хотела, не смогла бы ему ответить — губы примёрзли одна к другой.

Тусклые, точно пыльная галька, глаза Луи приближаются, превращаясь в воронки, затягивая вглубь.

А там, в глубине — ледяное уныние мёртвого океана, отчаянные крики вечно тонущих, задыхающихся душ. И страшный, отупляющий голод, какой не способны испытывать живые.

— Вот что тебя ждёт! — громыхают голоса. Они всюду, затекают в уши стылой водой. Грохочут в сердце. — Наш мрак станет твоим.

Я горько плачу, слёзы леденеют не успев сорваться с ресниц. Шепчу:

— Тут так одиноко… так холодно…

— Ещё не знаешь насколько, — смеются озлобленно тени. Их смех походит на кашель умирающих от чахотки стариков.

— Столько тоски… Хватит целому миру. Мне так жаль, что это случилось. Так жаль, что это происходит с вами…

— … с нами? — ошеломлённо шепчут тени. — Жаль? — озверело грохочут. — Как смеешь ты, никчёмная душонка, жалеть нас?!

Я шепчу, задыхаясь от слёз.

— Это должно быть… так больно, так страшно… существовать в подобном безумии. Вечном голоде. Холоде. Точно в Аду. На дне преисподней.

— Не бывает иначе! — осатанело ревут тени. В гневе вздымаются смоляные волны мёртвого океана, перекрывая небо. — Твоя жалость нам не нужна. Ты сгинешь! Мы поглотим твою душу!

Протягиваю к тьме дрожащие руки, шепчу сквозь слёзы, в груди щемит от невыносимой грусти. — Возьмите немного тепла. Возьмите… Согрейтесь. Хоть немного согрейтесь… — касаюсь тьмы и…

…со вскриком просыпаюсь.

И долго-долго дышу на окоченевшие пальцы.

Сцена 19. Лисёнок

— Давненько я тут не был, — хмыкнул Павел, оплатив билеты и пружинистой походкой двинулся навстречу стенду с заголовком “Ленинградский зоопарк”. Погода располагала к прогулке, на небе в кои-то веки не было ни облачка, да и ветер, обычный спутник позднего октября, похоже, на сегодня взял отгул. Пасмурным оставалось только моё настроение.

Спрятав руки в карманы куртки, я плелась следом за Павлом, полная сомнений и дурных предчувствий.

Слова Барона о истинной любви не давали покоя. В голове беспрестанно велись ожесточённые бои между здравым смыслом и партизанами-чувствами. В редкие минуты перемирия сознание принималось плодить ещё более тягостные мысли: “Если не найду лисёнка? Если джамп не сработает? Если, несмотря на помощь Барона, Гиены не оставят нас в покое? Если… Если… Если…”

— Эй, чего куксишься? — спросил Павел, оборачиваясь ко мне. Ясное небо отражалось в его глазах, делая их такими тёплыми и солнечными, что я невольно зажмурилась.

Ночь мы благополучно провели в Университете, к вечеру перебравшись в кабинет декана и разместившись в раскладных креслах. Идти домой, пока Гиены рыскали неподалёку, было бы по меньшей мере глупо.

Впрочем, выспаться мне всё равно не удалось. Уж чересчур сны в последнее время снились паршивые, хоть вовсе не ложись. После в голове осталась лишь бессвязная мешанина образов, но чувство было такое, словно ко мне наведывался сам Фредди Крюгер.

Вздохнув, я ещё раз окинула Павла взглядом. За ночь его раны немного затянулись, а с лица сошла та смертельная бледность, что так напугала меня вчера. Круги под глазами и помятый вид никуда не делись, но хотя бы отступило чувство, что он в любой момент откинет коньки. Раненая рука казалась нормальной, пока не взглянешь на Эмона — тогда она становилась прозрачной, а если прислушаться к Узам — то нет-нет, да и проскальзывали болезненные нотки.

Отросшая щетина делала Павла похожим на бандита с большой дороги. Вон — даже взгляд хитрый, ухмылка заваливается на бок — настоящий разбойник! Осталось только украсть моё сердце, ничего не предложив взамен. Впрочем, если верить Ящеру…

— Где витаешь? — в голос Павла пробралась озабоченность, он взял меня за руку, заглядывая в глаза. — Плохо себя чувствуешь? — Его взгляд соскользнул к моим губам, и тут же нахлынули воспоминания о вчерашнем безумии.

— Всё в порядке, — механически ответила я, пережимая кислород поднявшейся в груди волне чувств. — Так! Где тут лис держат? — вытянув на свободу руку, я шагнула мимо зевак к стенду и с утрированным вниманием уставилась на карту зоопарка, словно где-то на ней было зашифровано местонахождение сундука с сокровищами.

Павел подошёл сзади, встал едва не касаясь грудью моей спины.

— Наверно здесь, — его рука потянулась из-за моего плеча, показывая на изображение волка. Слишком близко… Я услышала размеренный стук его сердца, горячее дыхание лизнуло шею. Почувствовала, нежели поняла разумом — хочет поймать, обнять. Привлечь к ответу…

Кто мы теперь друг другу? Изменил ли что-нибудь наш глупый поцелуй в подсобке?

Я успела выскользнуть из ловушки за долю секунды до того, как она захлопнулась, преувеличенно бодро зашагала по оживлённой улочке в сторону вольеров, сердито выкрикнула, делая вид, что страшно тороплюсь расправиться с делами:

— Пошли! Нечего время терять!

— Эй, лисичка, не туда! — насмешливо прилетело мне в спину. — Двигай за мной! И не потеряйся!

Несмотря на будний день, народу в зоопарке было довольно много. Дошколята — счастливые, краснощёкие — носились взад-вперёд так резво, что только пятки сверкали. То и дело до ушей доносились восторженный смех, щелчки фотокамер и иностранная речь. Несколько мамаш толкали коляски вдоль вольеров с бесхвостыми обезьянами. Те энергично прыгали из угла в угол, цепляясь длинными лапами за верёвки, не обращая внимания на детей, тычущих пальцами в стёкла.

Я невольно заметила, что по какой-то причине Эмонами тех, кто дольше прочих не мог оторвать взгляда от обезьян, сплошь были крокодилы, да пятнистые леопарды, и поделилась своим наблюдением с Павлом.

— Всё логично, — ответил он. — В природе обезьяны — любимая закуска этих хищников. Вряд ли теперь, став людьми, они мечтают о жарком из макаки, но инстинкт предков так запросто в унитаз не смоешь. Рудимент в чистом виде. Навроде аппендикса.

×