Цепная лисица (СИ), стр. 65

— Хорошо. Что с Павлом? Подробней!

— Лежит неподвижно, Эмон мечется… Гиены сказали… сказали, что поместили его в мир лучших грёз.

— Так, понятно, похоже на проклятие грёз. Это когда погружают в глубокие воспоминания… В основном в те, которые повернули судьбу. Редко они бывают приятные. Но ничего слишком опасного. Это хорошая новость…

— А какая плохая?

— Плохая в том, что вытаскивать его надо немедленно! Если переждать недельку, другую, Павел очнётся сам, когда дойдёт до последнего ключевого воспоминания. Но ваши Узы столько не выдержат…

— Сколько у нас времени?

— Максимум два-три дня… Поэтому нет другого выхода, кроме как вытащить Павла насильно. Для этого придётся погрузиться в его видения и убедить вернуться, что не всегда просто. Главный принцип — это прервать воспоминание на ключевом моменте. Таком, без которого события дальше не двинутся. Но нужно быть осторожным, если шокировать спящие сознание, то оно может начать обороняться… Что для всех закончится плачевно.

— Но вы же сможете это сделать?

На секунду, в трубке повисла тишина.

— Мог бы… если бы не Узы, милая… К сожалению, они ограничивают выбор до одного кандидата. Догадайся кого.

Я подумала про Тень, которая может проснуться в любой момент. Насколько сильной она стала? Что случится с Павлом, если Тень вмешается, когда я буду в его сознании?

— Аустина, решение за вами. Но вы не выдержите недели, Павел слишком слаб, чтобы полагаться на время.

— Д-да… да, конечно, давайте попробуем! — согласилась я, хотя сомнения терзали.

— Правильное решение. Чтобы не терять времени, лучше прыгать сейчас же. Я скоро буду. Ничего не бойтесь.

— Но… но мы же в зоопарке… — заволновалась я. — Нас могут обнаружить и…

— Этого не случится. Я уже в пути, прибуду через десять минут. Александр на ногах?

— Да, я тут, — ответил Алек. Динамики были громкими, и он слышал весь разговор.

— А лисёнок у вас? — спросил Барон.

— Да.

— Хорошо. Павла надо убедить вернуться, пока он не ушёл в глубокие воспоминания, так что поторопись. Мы с Александром уже разберёмся с остальным, вытащим вас, не беспокойтесь. Принцип погружения такой же как в джампе… Но гораздо безопаснее. Скоро увидимся!

И Барон отключился. Медленно убрав трубку от уха, я посмотрела сначала на хмурого Алека, потом перевела взгляд на Павла.

Лунный свет чётче обозначил тени на его лице, каждая из которых отдавалась уколом в сердце. Наверное, именно так выглядит человек, умирающий от тяжёлой болезни — бледный, с тонкой, как папиросная бумага, кожей, через которую легко просвечивают вены. Подбородок и скулы заострились, глаза опоясывают тёмные круги. Выбора не было. До этого как-то получалось справиться с Тенью и теперь придётся, иначе…

— Тина… — вдруг позвал Алек, заставив меня внутренне замереть. — Я думаю тебе не стоит. Эта чёрная тварь стала просто огромной…

— И что ты предлагаешь? — сказала я тихо, пытаясь не пустить в голос истерику.

— Давай, я.

— О чём ты? Ты же слышал Барона! Только я могу…

— Да, потому, что у ваших душ — Узы. Но, если то, что ты говорила вчера, правда, то у меня тоже есть часть твоей души. Я имею ввиду — хвосты…

Я смотрела на Пса во все глаза, а потом схватила телефон, набирая Борона. Тот, после секундного раздумья, подтвердил озвученную догадку. “Поторопитесь”, — сказал он, вешая трубку.

— Так, как это делается? — спросил Алек, склоняясь над Павлом.

— Ну что? — позвал Алек, и я, отогнав на время невесёлые мысли, стала объяснять принцип.

— Так… Ладно. Как джамп значит… Смотри в глаза Павла, не отрываясь… да, правильно. Потом, выключай окружение, чтобы ничего не мешало.

— М..м… Как это?

— Ну, словно перестаёшь обращать на всё внимание, — торопливо объясняла я, путаясь в словах от волнения. — Дальше представляешь воронку, или дверь, или колодец, что угодно, делаешь мысленный шаг и… оно происходит. Ты проваливаешься. — Я подняла на него взгляд. — Что? Чего ты так на меня смотришь? Что-то не понятно?

— Нет… о другом хотел… — Алек хмурился, не зная куда деть взгляд, но вдруг, собравшись, посмотрел мне прямо в глаза, тихо, но искренне сказал: — Извини за сегодня. Я вёл себя как идиот. Ты, конечно, сама решаешь, с кем тебе быть, но я просто хочу, чтобы ты знала…

— Знаю. Я знаю… — заторопилась я, удивляясь, что у меня остались силы смущаться. — Прошу, не сейчас…

Он кивнул:

— Я сделаю всё, что нужно, — и он вгляделся в глаза Павла.

Прошло минут пять, и, прежде, чем мы начали терять надежду на успех, Алек вдруг охнул и как подкошенный завалился на бок. У него получилось…

— Удачи, — искренне пожелала я.

Сцена 23. Отцы и дети

— Ну, давай знакомиться! Меня Вадимом звать, а ты Пашка, да? — протягивая широченную ладонь, с улыбкой произнёс мой отец, которого я видел в первый раз в жизни. Ладонь оказалась влажная и холодная, я пожал её из вежливости и тут же незаметно вытер руку о штанину.

— Чего такой задохлик? Каши мало ешь наверно? Сколько тебе? — спросил он.

— Шесть, — буркнул. — А вам? И почему вы такой громила? Каши переели?

Мама, стоящая позади меня, недовольно вздохнула, а Вадим громогласно засмеялся, разбрасывая брызги слюны. Мне казалось, что если хоть капля приземлится на меня, то с кислотным шипением прожгёт одежду и кожу.

— Громила? Это ты ещё моего братца не видел! — вытирая рот рукавом, заметил Вадим.

Я поморщился и отвёл взгляд к зеркалу на стене. В нём отражалась мама.

Она стояла позади, вцепившись в ручку моего чемодана, и была бледная, словно свежий воздух деревни, вместо того, чтобы дарить силы, вытягивал из неё последнее. На её лице время от времени проступала растерянная улыбка, за которой пряталось желание поскорее вернуться в привычный город. Я знал это, потому что сам чувствовал себя так же.

Мама у меня — красивая, тоненькая, с хрупкими локотками и запястьями, глаза у нее большие, всегда блестят, точно она вот-вот заплачет, портит её только нос, он чуть красный — это от сигарет, из-за них же от мамы утром и вечером несёт табаком, точно от продавщицы из ларька. А так — точь в точь принцесса, только пышного платья не хватает.

— Ну что, Пашка, беда нас свела, да мы её обведём! — хохотнул Вадим, хлопая меня по плечу своей лапищей. Неприятно пахнуло томатом и рыбой. Голос у Вадима был настолько громкий, что хотелось заткнуть уши пальцами. — Будешь по хозяйству помогать! Дрова колоть умеешь? Хотя, куда там, ручки совсем слабые… Небось мамка пылинки сдувала? Но это ничего, были бы кости, а мясо нарастет! Ладно, ты тут осмотрись пока, а нам с твоей мамой надо взрослые дела осудить.

Он выжидательно посмотрел на маму. Та поставила чемодан к стене и, кинув на меня странный взгляд, вышла во двор вслед за Вадимом.

Я остался один. Делать было нечего, и я решил последовать совету отца и осмотреться. Это был его собственный дом, но это не такой дом, как в журнале или в телевизоре, а одноэтажный бревенчатый карлик, со скрипучим полом и низким, чёрным от копоти потолком. После нашей просторной городской квартиры, здесь хотелось раздвинуть напирающие стены, включить поярче свет, а главное, вызвать наряд уборщиц…

Дз-зюк, дз-з-зюк… в окно билась сердитая муха. Над рыжей от грязи плитой кружили мошки, а в углу на тумбе валялась пустая упаковка с оскаленной крысой на этикетке. Я прочитал название и от страха мурашки побежали по спине: “Крысиная смерть”.

Стараясь ни на что не смотреть, я осторожно подошёл к окну. Больше чем жуткого дома, я боялся оставлять маму наедине с мужиком, похожим на людоеда из плохой сказки. Мама просила называть его “папа”, но я уже пообещал себе, что ни за что не буду этого делать. Он чужой нам. Лучше бы мы остались дома… Вздохнув, я посмотрел в замызганное окно.

Вадим как раз пытался взять маму за руку, и она, к моему возмущению, позволила.

×