Цепная лисица (СИ), стр. 67

Стоило подумать о шакале, как ветер донёс до ушей неясный крик.

Алек припустил к нему навстречу, прямиком к низкому дому с завалившейся крышей, перескочил через низкий забор и заглянул в окно.

Внутри праздновали застолье. Деревенские бабы и мужики сидели, наклюкавшиеся, и не без удовольствия смотрели, как громадный мужик из их компании учит уму-разуму вихрастого мальчугана.

Схватив за волосы, он тряс мальчишку над землёй, а тот, брыкался и надрываясь до писклявости, кричал: “Ненавижу!”

— Я твой отец, и ты будешь старших уважать! — рявкнул мужик.

Под буйный возглас собутыльников он швырнул ребёнка на продавленный диван. В руке остался клок тёмных волос, которыми мужик победно потряс над головой. Эмоном мужчины был рогатый бык с красно-коричневой шкурой, глаза — слепые, без намёка на зрачок.

Мальчик, обретя свободу, тут же забился в угол — всклокоченный, взмыленный — глянул оттуда чёрными, полными ненависти глазами, такими, что даже у Алека озноб по спине хватил. Настоящий шакалёнок. Такой рычать не будет, а сразу пальцы откусит. Эмон соответствовал — Койот с двумя хвостами. Глаза зверя были перетянуты пеленой, как бывало у слепых душ. Впрочем, в детстве зрячих и не бывает. По крайней мере Алек о таких не слышал.

“Даже ребёнком был бешеный, не удивительно, что из него мерзавец вырос”, — гадливо подумал Алек. — “Если про ненависть кричать, тут любой взрослый взбесится”.

— Посмотрите! — вдруг крикнул кто-то из гостей, показывая пальцем на Павла, — Ему весело! …дрянь такая! Понаехали из города, никакого воспитания, никто не занимался! Мамке, небось, до фонаря было! … чего улыбается-то?

— Ничего-нечего! Сейчас преподам ему урок! — отозвался мужик, вытягивая ремень из штанов и направляясь к мальчишке. У того глаза совсем потемнели, в уголках блеснули злые слёзы.

Алек постучал по стеклу — бесполезно, тогда шагнул к двери. Пока её дёргал и так и эдак, слух резал свист ремня и дружные возгласы пьяной деревенской братии. Звуки стучали у самых висков, точно стены не были им помехой. Что-то со звоном разбилось, раздался визг, а дверь неожиданно поддалась. Алек ввалился внутрь и замер, недоумённо оглядываясь.

Никого не было…

На столе — ни следа попойки, водочный дух едва угадывался, а самое странное, что на подоконнике лежал снег, хотя секунду назад на дворе стояло лето….

“Что за чертовщина”, — с недоумением думал Алек, обходя дом и пытаясь вспомнить, что говорил Барон. Всё так быстро произошло, что даже не получилось толком осмыслить задание. Кажется, декан назвал это — Проклятие слёз… или грёз? Что-то про погружение в глубокие воспоминания, повлиявшие на судьбу… Тогда прошлое воспоминание уже закончилось и началось следующее? А моя задача — узнать как можно больше о Шакале… Вмешаться и убедить этого кретина вернуться… Звучит не сложно.

Вдруг, входная дверь скрипнула, вырывая Алека из мыслей и заставляя испуганно обернуться. В дом ввалился бородатый мужчина, настоящий шкаф! ростом под два метра с хвостиком, тот самый, что недавно трепал оборзевшего Койота за волосы. Незнакомец обжёг тяжёлым взглядом из полуопущенных век. Где-то этот взгляд Алек уже видел…

— Э-э, извините, что без разрешения… — начал было оправдываться Алек, но мужчина отвернулся, словно ему не было до гостя дела. Не торопясь, он стащил с себя ботинки, повесил на латунный крючок телогрейку, а потом двинул на Алека, но прошёл мимо — к мерно гудящему холодильнику и, наклонившись, стал выуживать что-то из морозилки.

Отойдя от шока, Алек с опаской подошёл к мужчине, помахал рукой, позвал на пробу. Реакции не было. Похоже местные иллюзии его не замечали.

Сцена 24. По ту сторону воспоминаний

Полумрак комнаты — густо-бурый, как запёкшаяся кровь. Стены — оклеены бордовым, вдоль них, друг напротив друга — две узкие кровати, между ними едва втиснулись бы пара коротких шагов. Посередине на стальной высокой ножке покачивались прозрачные пакеты с жидкостью.

Они висели, почти касаясь друг друга. Снизу — красные резиновые пробки, дальше — безвольно висящие провода капельниц, еще дальше — устрашающего вида иголки, за ними вены. Где-то раз в секунду бойкие воздушные пузырьки поднимались вверх по капельницам и исчезали в одном из пакетов. Сначала в правом, а после в левом. Это значит, очередная капля жидкости попала в кровь. Сначала Павла, а после Алека. С мертвенными лицами они лежали на кроватях, друг напротив друга, связанные “проводами” и воспоминаниями Койота.

У Павла лицо было серое и худое, кожа — бумажная. Казалось, я могу проткнуть её, если коснусь. Вены проступили ярче, сетью рек опоясывая шею и скулы. Кожа на веках стала до того прозрачной, что я могла различить как под ней мечутся глазные яблоки.

Эмон Павла выглядел не лучше. Прежде блестящая шерсть, свалялась, глаза запали, а когда Койот рычал во сне, было видно насколько светлые, почти белые его дёсна, словно Эмона одолела анемия. Узы, соединяющие нас, пульсировали тревожно-красным.

На второй кровати лежал Алек. Тоже бледный, напряжённый: брови сведены к переносице, челюсть сжата до желваков. На животе покоилась раненая в зоопарке рука. Запах, прежде медовый, словно закис, обеднел. Должно быть так пахла затаившаяся болезнь, перед тем как лихорадкой накинуться на тело.

Приглушённый свет комнаты и тёмно бордовый цвет стен заставляли чувствовать себя запертой в склепе.

Я, точно неупокоенный дух, перемещалась от Алека к Павлу, касалась их рук, поправляла одеяла, проверяла капельницы, которые добыл и помог установить Барон. Я должна была хоть что-то сделать, как-то помочь, но ничего не приходило в голову, и от того на душе становилось муторно и тоскливо. Раньше я бы не удержала слёз, а теперь глаза были сухие, как высохшие колодцы.

Неожиданно моя Лисица тявкнула, обеспокоенно закрутила пушистой головой, носа коснулся сладко-приторный аромат. Входная дверь скрипнула, внутрь заглянули кошачьи глаза.

— Всё убиваешься, лисичка, — вздохнула Илона, словно даже с сочувствием. Изящная, в длинном платье в пол, эта Ведьма проскользнула в комнату и с любопытством уставилась на меня. Она не казалась ни сонной, ни усталой, хотя не спала пол ночи. Я не заглядывала в зеркало, но была уверена, что под моими собственными глазами чёрные круги размером с футбольные мячи, а волосы должно быть выглядят как разворошенный стог сена, и это не вспоминая про ссадины на ладонях, локтях, коленках и ноющую шишку на затылке.

Илона, словно прочитав эти мысли, пробежалась по мне изучающим взглядом. Многозначительно хмыкнула и, усевшись на свободный стул, медленно, как на показ, закинула ногу на ногу. В разрезе платья мелькнула голая коленка. Илоне словно бы было всё равно на Павла, но я понимала — это показное, потому что в сладком аромате исходящем от Кошки отчётливо проступали горькие нотки тоски.

Пару часов назад Илоне позвонил Барон, и она приехала к зоопарку вместе с ним, без вопросов помогла перетащить парней к машине и сама предложила разместить их в своём доме. Их положили в той же комнате, где совсем недавно мы с Павлом ночевали. Там, где случился наш первый поцелуй и первая ссора. Казалось, словно с тех пор прошла целая вечность…

Должно быть, что-то промелькнуло на моём лице, потому что Илона вдруг неприятно сощурилась и спросила:

— Знаешь, о чем я всё время думаю?

— Не знаю, — ответила я, всем видом стараясь показать, что мне это не интересно.

— Мне любопытно, лисичка, кого бы ты бросила? — продолжила она, демонстративно не замечая мою реакцию.

— …что? О чём это ты?

— Я спрашиваю, если бы вдруг пришлось выбирать… Кем ты была бы готова пожертвовать? Школьной любовью или любовью, вызванной Узами? Впрочем, и те и другие чувства лживые… Вопрос в том, в какую ложь тебе самой приятнее верить?

Ведьма улыбнулась, словно извиняясь за свой вопрос, но внутри её зелёных глаз сверкал злобный огонёк. Такой же я замечала, когда она едва не выбросила меня из окна, как мусор. Прежде чем я успела открыть рот для ответа, дверь в комнату распахнулась, и внутрь широким шагом вошёл Барон.

×