Цепная лисица (СИ), стр. 80

— Илона, — позвал Алек, идя за кошкой и внимательно следя за её реакцией: — Куда мы теперь?

“К моему дому”, — та даже головы не повернула.

— Что там случится?

“Мне надо кое-что проверить”.

Алек остановился, внутри скреблось раздражение. Руки болели, добавляя в копилку злости.

— Ты правда не знала, что произойдёт, если позволить Грачу в себя выстрелить? Думаешь, я настолько тупой? Ты сюда точно помогать пришла?

“Сколько вопросов от того, кто даже мальчишку удержать на одном месте не способен!” — зашипела кошка, ничуть не пристыженно. — “Я перед тобой оправдываться не собираюсь… Эй, как ты… ну-ка отпусти меня!”

— Только когда скажешь, что за игру ты ведёшь! — рыкнул Алек, тряхнув пойманную за шкирку кошку. — Чего твоя мать хотела? Она тоже одна из путешественников?

“Нет, же, придурок!” — промяукала Илона, и вдруг извернулась и влепила когтистой лапой прямо Алеку по лицу. Тот зашипел от боли, а кошка соскочила на землю и бросилась в кусты.

— Дура! — в сердцах выругался Алек, хотя на языке крутились слова и похлеще. Илону он оставлять одну не собирался, мало ли каких ещё дел наворотит. Пришлось проламываться через ветки, но куда там было угнаться за юркой четвероногой. Поцарапанная щека ныла, а кошки и след простыл.

Эмоном незнакомки была чёрная кошка с зелёными глазами. Улыбка — по морковному рыжая, была адресована Павлу, который, её совсем не замечал, погружённый в невесёлые думы. Девушка взлохматила ему волосы, кажется едва сдерживаясь, чтобы не заключить в объятия.

“Все говорят, я похожа на маму”, — зазвучал в голове голос. Кошка сидела в паре тройке метров и настороженно поглядывала в сторону Алека. Её хвост метался по земле, точно чёрная змея, а зрачки превратились в узкие чёрточки. — “Я хотела успеть её проведать, пока воспоминание не сменилось. Сейчас всё равно не получится никак особенно вмешаться, но ты можешь попробовать, если не веришь”, — сказала Илона. Она глядела выжидательно, словно с какой-то затаённой тревогой.

— Не верю… Но и одной тебе позволять расхаживать не собираюсь, — сказал Алек, и от него не укрылось как кошка успокоено выдохнула, точно до этого задерживала дыхание. Но разгадать странное поведение не выходило.

Алек снова посмотрел на девушку, стоящую возле Павла. “Так это и есть Илона?” — думал он, оглядывая стройную фигурку, которая терялась в чересчур длинном и свободном платье. Загорелые руки были увешаны браслетами, точно погремушками, а глазах плясали такие чертенята, что впору было кричать “Караул!”. Но вместо этого в груди у Алека что-то странно заныло, точно жилы тянули наружу. “И почему за такими мудаками, как Павел, девушки бегают?” — раздражённо подумал он.

“Тогда пойдём, поторопимся”,— подала голос кошка. — “И это…”

— Что?

“Держи свои грабли подальше!”

— Тебе могу сказать тоже самое, — пробормотал Алек, потирая поцарапанную щёку.

***

Дом Илоны стоял совсем близко, на пригорке. Едва завидев, кошка бросилась к нему со всех ног, Алек едва поспевал следом. Это был уютный коттедж, совсем непохожий на большинство кособоких избушек деревеньки. Резной забор стоял зубчик к зубчику и был аккуратно выкрашен белой краской, все сорняки скошены, канавка вдоль участка — аккуратная, вычищенная от ила. Чувствовалось, что это место любят и заботятся о нём.

Мама Илоны обнаружилась у ряда цветочных клумб. Это была та самая женщина из прошлого воспоминания, только теперь, в свете дня, возраст угадывался точнее — у глаз зачастили морщинки, волосы были убраны в гладкий чёрный пучок. Женщина сидела на корточках, мурлыкая под нос незнакомый музыкальный мотив и время от времени бормоча что-то, низко наклонившись к цветам.

Кошка уселась у самых её рук, следя широко раскрытыми глазами за каждым движением женщины, но та ничего кроме цветов не замечала. Подойдя ближе, Алек разобрал слова:

— Ты прости меня, любимый, за чужое зло… Что моё крыло счастья не спасло… — негромко напевала она, прикрывая глаза. Ресницы откидывали на её щёки скорбные тени, чётче обрисовывались у губ морщины, какие бывают у людей, которые улыбаются часто и без всякой причины.

“Со дня пожара прошло три года… И сегодня последний день, когда моя мама такая… живая”, — вдруг мысленно передала мне кошка. Бессильная горечь пробивалась в её голос даже через мысли. — “Сегодня она Узы с отцом заключит, но что-то пойдёт не так… Узы начнут убивать отца. Соседи потом скажут, что мама меня звала, выкрикивала моё имя точно обезумевшая, но я, конечно, не могла услышать. Слишком была далеко… А через пару часов придут Корректоры. Разбираться не будут, насильно связь разорвут. Отец погибнет мгновенно. А мама потеряет разум. Мне так по телефону и сообщат… Когда вернусь, то прямо тут, у цветов, её и найду… Седой и постаревшей на десяток лет. Она меня даже не узнает”.

— Среди бетона и стекла вопило глупое дитя, и кровью плакал старый крот… там пряталась беда, — бормотала тем временем женщина, бережно отрывая и выбрасывая подсохшие листочки. Пальцы нежно перебирали цветы, точно играя на невидимых струнах. А Алек пытался понять, какого это — встретить вновь тех, кто давно ушёл. Всё равно что погрузиться в старую видеозапись, где можешь только наблюдать и горевать об упущенном и утерянном. Вспомнилось, как мать Илоны передала странное послание…

— Так… она нас видела там, у дома Павла? — спросил Алек.

— Значит, в прошлом она просто стояла и говорила те слова в пустоту?

— Но… не понимаю, если она видела будущее, то зачем заключала Узы?

Кошка помолчала несколько мгновений. Наверное, она не раз думала об этом:

Алек чувствовал, что Илоне неуютно от присутствия постороннего рядом, теперь, когда она может попрощаться с матерью. Но как бы Алек не хотел, он не мог уйти. Эта женщина в теле кошки хранила слишком много секретов, которые могли стоить Тине жизни. Поэтому Алек затолкал сентиментальные порывы поглубже и спросил:

— Ладно… что она передала нам в том послании?

“Нам?” — Кошка усмехнулась, совсем по человечески скривив морду. — “Нам — ничего! Она говорила только со мной”.

Алек терпеливо ждал, не желая ввязываться в словесный спор.

Илона молчала, наблюдая за тем, как ласково её мать перебирала листья у цветов, в какой-то момент рука женщины прошла совсем низко над головой кошки, точно поглаживая.

— Барону? Нашему декану?

Илона с сожалением покачала ушастой головой. Алеку представилось её человеческое лицо с морковными губами. Представилось, что в этот момент она должно быть выглядела бы совершенно несчастной, может даже в глазах стояли бы слёзы.

Алек снова посмотрел на мать Илоны. Та выглядела ужасно грустно, будто знала, что с ней совсем скоро произойдёт. Смерть мужа… собственное безумие. Могла ли она пойти на это добровольно, только ради того, чтобы в будущем её дочь оказалась в этих воспоминаниях и получила то послание? Но зачем? Может ли быть, что здесь и сейчас они оказались не случайно?

Женщина покачивалась, точно в такт внутренней музыке и бормотала под нос нескладную, странную песню:

— Волчица мать, глаза закрыв, столкнёт детей своих в обрыв. Один исчезнет навсегда, другой ударится в бега. Течёт река красней вина, иди туда куда она. Беги туда куда она…

Чтобы не стать совсем пустым, в себя заглотит сизый дым, не дай ему уста открыть, чтобы рабом отныне слыть. Откроет лжец свои глаза, беги от них, пока жива… твоя душа. Её душа…

Пока она пела, мир стал меняться… Затвердела почва, оборачиваясь асфальтом. Над головой зажглись городские фонари, а мимо понеслись машины. Алек неожиданно почувствовал себя, точно на жуткой карусели. Голова закружилась, а к горлу подкатила тошнота. В груди заныло…

— Всё в порядке. Правда.

Силуэт матери Илоны почти растворился, но Алек успел заметить, как она вскинула голову, точно что-то услышала, а потом, перед тем как исчезнуть окончательно, вдруг, совсем по ребячески подмигнула ему.

Сцена 30. Любовь матери

В больших городах я и прежде бывал с отцом и не один раз. Правда, поездки эти не любил, потому что, едва вдали показывались высотки, как у меня закладывало уши, пропадало обоняние, точно в каждую ноздрю вставили по сигаретному бычку, а глаза начинали слезиться от обилия пыли, дыма и хаотично мерцающих огней.

×